– На полпути куда?

– На пути превращения в велосипед, – пояснил сержант.

– То, что вы рассказываете, несомненно, порождено великой мудростью, ибо ни единого слова я не понимаю.

– Вы что, в школе не изучали атомную теорию устройства вещества? – спросил сержант, воззрившись на меня в великом удивлении и недоумении.

– Нет, не изучал.

– Да, сие есть наисерьезнейшее упущение и ущемление знаний, – заявил сержант, – но так и быть, я вам набросаю в общих чертах ее основной смысл. Все вокруг нас составлено из маленьких частиц самого себя, и эти частицы летают по концентрическим кругам, и по дугам, и по косым, и по всем другим неисчислимым геометрическим фигурам, слишком многочисленным, чтобы их разом все вместе упомянуть, ни на одно мгновение они не замирают, не останавливаются, не отдыхают, но вертятся, и крутятся, и носятся туда и сюда, вперед-назад, все время в движении. Эти микроскопические, крошечные господа и прозываются атомами. Ваш разум в состоянии следить за ходом моих умственных разъяснений?

– Да.

– Ну вот и замечательно. Они такие же шустрые, как эти вредные гномы-лепреконы, пляшущие на могильном камне.

Какое удачное сравнение! – заметила долго не дававшая о себе знать Джоан.

– Ну, вот возьмите, например, овец, – продолжал свои объяснения сержант. – Что собой представляет овца? Это просто миллионы и миллионы маленьких частиц овцовости, которые крутятся и летают по разным направлениям и выделывают хитрые фигуры внутри того, что мы называем овцой. Ну что еще это может быть, я вас спрашиваю, как не вращение сиих малых частиц? Туда-сюда беганье, и больше ничего.

– Но разве от такого вращения и кручения не произошло бы головокружение у этого животного? Особенно если частицы и в голове туда-сюда коловращаются? – высказал я несмелое предположение.

Сержант одарил меня таким взглядом, который он сам наверняка описал бы как non-possum и noli-me-tangere[29]29

  «Non-possum» или, точнее, «non possumus» – «не можем» – так ответили апостолы Петр и Иоанн на требование не проповедовать учение Иисуса Христа: «Мы не можем не говорить того, что видели и слышали» (Деяния; 4,20). «Noli me tangere» – «не прикасайся ко мне» – слова Христа, обращенные к Марии Магдалине вскоре после Его воскрешения (Иоанн, 20,17); и то, и другое процитировано по латыни, ибо именно в таком виде, из латинского перевода Библии, эти выражения попали в широкий обиход и цитируются совсем не обязательно в религиозном контексте. (Прим. пер.)


[Закрыть].

– Ваше замечание по поводу головокружения может быть расценено как ненужное пустословие, – довольно резко отозвался сержант, – и я поясню почему. А потому, что и нервные ниточки в голове овцы, и сама голова тоже, так сказать, вертятся-крутятся, как и все остальное, и одно верчение погашается и отменяется другим, и вот и получаете – вроде как при упрощении деления, когда пятерки и над чертой, и под чертой.

– По правде сказать, я просто об этом не подумал, – признался я.

– Атомное это дело – весьма хитрая и запутанная теорема[30]30

  Напоминаем, что и сержант, и МакПатрульскин (а подчас и сам рассказчик) сплошь и рядом употребляют редкие, старые слова и слова иностранного происхождения совсем невпопад. (Прим. пер.)


[Закрыть], и ее можно осилить с помощью алгебры, но подходить к ее освоению нужно постепенно, а то может оказаться так, что всю ночь будешь доказывать какую-то там малую часть ее с помощью линеек, и косинусов, и других подобных инструментов, а потом окажется, что никак нельзя разобраться в том, что уже доказал. И если такое произойдет, придется возвращаться к самому началу и идти к тому месту, в котором тебе понятны все эти факты и цифры, в том виде, в котором они выведены по «Алгебре» Холла и Найта, а потом снова идти от этого места вперед до тех пор, пока все не станет ясным, и не останется ничего полуясного, и исчезнут в голове все сомнения, которые не дают покоя, точно так как, когда потеряешь запонку от рубашки, а она окажется в постели и всю ночь будет колоться и давить.

– Да, так оно и бывает, – согласился я.

– Отсюда логически следует и вытекает, – продолжал полицейский, – что вполне резонно заключить, что и человек сделан из атомов, и карманы рубахи, и сама рубаха, и зубной инструмент, с помощью которого удаляется все, что попадает в дупло зуба, – все это состоит из атомов. Вот вы случайно не знаете, что происходит, когда ударяют по железному бруску добрым отбойным молотком – которым уголь добывают – или когда по нему наносят удар каким-нибудь иным, совсем тупым инструментом?

– Нет, не знаю. А что происходит?

– Вот когда наносится сильный удар по нашему железному бруску, все атомы загоняются в самый конец бруска и там сдавливаются и сбиваются в кучу, словно яйца под особо производительной несушкой. С течением и провождением времени атомы, поплавав себе туда-сюда, возвращаются на то место, где они были изначально. А теперь представим, что происходит, если лупить по этому бруску изо всех сил, долго и не переставая, – атомам никак не удастся вернуться по своим местам. И что же произойдет в таком случае?

– Это очень сложный вопрос.

– Ответ на него может дать любой толковый кузнец. Он вам скажет, что железный брусок, если долго и неустанно лупить по нему что есть силы, постепенно сойдет на нет. Часть атомов перейдет в молот, а другая часть в наковальню, в стол или в камень – в общем, в тот предмет, на котором лежал брусок, когда по нему наносились удары.

– Я полагаю, что это широко известный факт, – посмел сказать я.

– Выяснив это, переходим к следующему. Что мы можем из сказанного заключить, чисто вывести? А то, что личности тех людей, которые проводят большую часть своей естественной жизни на железных велосипедах, разъезжая по каменистым дорогам, в конце концов начинают смешиваться с личностями своих велосипедов, а это происходит в результате обмена атомов – людей в велосипеды и велосипедов в людей, – и как это ни удивительно, но половина людей нашего округа уже лишь наполовину человеки, а на вторую половину – велосипеды.

От изумления я издал такой звук, который прозвучал как шум, производимый воздухом, вырывающимся из большого прокола в шине.

– Вы будете не меньше поражены, когда узнаете, сколько велосипедов у нас, которые уже стали почти наполовину людьми и в какой-то степени приобщились к человеческом роду.

Судя по всему, снова подала голос Джоан, всем этим чудесам здесь конца не будет. Здесь, в этих краях, может быть сказано все что угодно, и в сказанное придется поверить.

Я ответил – не вслух, конечно, а про себя, – что в данную секунду предпочел бы находиться на каком-нибудь пароходе, посреди моря, глубоко в трюме, в машинном отделении, и работать в поте лица кочегаром, или скручивать канаты в бухты, или вообще заниматься любой непосильной работой, лишь бы только быть подальше от того места, где я нахожусь.

Медленно поворачивая голову в разные стороны, я внимательно огляделся. По обе стороны дороги аккуратными рядами располагались темно-коричневые и черные торфяники; там и сям виднелись вырезанные в них прямоугольные ямы, из которых был выбран торф и которые теперь были наполнены желто-коричневой и коричнево-желтой водой. В дальней дали, уже почти у самого неба, я смог различить людей, которые, низко склонившись, занимались свои торфяным делом, вырезая особыми лопатками куски дерна и торфа правильной формы; затем эти прямоугольные бруски складывались в высокий торфяной памятник, по высоте превышающий и лошадь, и телегу. До меня и до сержанта долетали со стороны этих людей обрывки старых песен, которые издавна пели на торфяных работах, мелодичное посвистывание и смех – все эти разрозненные звуки приносил западный ветер, и заметьте, не требуя денег за доставку. Несколько поближе к нам стоял дом, которому прислуживало три дерева и который окружало живым кольцом множество счастливой домашней птицы; все эти птицы копались в земле, что-то клевали, громко спорили друг с другом и неутомимо производили яйца. Дом стоял в тиши и спокойствии, однако над ним вознесся балдахин, созданный дымом, лениво выбирающимся из трубы; дым уведомлял всех, на него смотрящих, что в доме находятся люди, занимающиеся своими домашними делами. Прямо впереди нас, быстро пересекая равнину и слегка притормаживая у подножий холмов, бежала дорога, затем она медленно взбиралась наверх очередного холма, поджидающего ее там, где росла высокая трава, паслись серые валуны и часовыми стояли деревья с обрезанными верхушками, из которых пышными вениками торчали ветви. Все, что находилось над головой, было занято небом, тихим, ясным, безоблачным, непроницаемым для ума, невыразимым словами, несравненным; в двух метрах справа от деревянного дворового туалета господина Джарвиса в небесном штиле неподвижно висел прекрасный остров облаков, словно заякоренный за туалет.

Весь этот наблюдаемый мною пейзаж был совершенно и неопровержимо реален и пребывал в полном противоречии с теми вещами, о которых говорил сержант, но тем не менее я точно знал, что и сержант говорит правду о вещах совершенно реальных, и если бы мне пришлось делать выбор между этими реальностями, то вполне вероятно, что я отказался бы признать реальность всех этих обычных, простых вещей, которые меня окружали и на которые был направлен мой взор.

Я краем глаза посмотрел на сержанта. Он широко шагал с видом человека, возмущенного действиями Совета Графства.

– А вы уверены, что велосипеды приобретают какие-то человеческие черты? – спросил я сержанта. – И на самом ли деле Атомная Теория столь опасна, как вы ее представили?

– Она раза в два, а то в три опаснее, чем кажется на первый взгляд, – ответил сержант мрачным голосом. – Ранним утром я часто прихожу ко мнению, что даже в четыре раза опаснее, и, более того, если бы вы пожили тут несколько дней и полностью посвятили бы себя сосредоточенному наблюдению того, что вокруг вас происходит, и вглядыванию в суть вещей, то наверняка бы ощутили, насколько определенна несомненность этой достоверности.

– Но в Гилэни я не заметил ничего велосипедного, – продолжал я высказывать сомнения. – Сзади у него никакого заднего колеса не было и, насколько помнится, переднего колеса тоже, хотя, надо признать, мне как-то не удавалось хорошо рассмотреть его спереди.

Сержант посмотрел на меня с явным сочувствием.

– Похоже, вы ничего не поняли. Вы что, думали, что у него на шее вырастет велосипедный руль, а в соответствующих местах колеса? Нет, конечно, но, поверьте, мне доводилось видеть, как он выкидывал совершенно неописуемые штуки. Кстати, разве вы не подмечали, сколь странно ведут себя в наших местах велосипеды?

– Знаете, я в этих местах совсем недавно.

Хоть за это спасибо, сказала Джоан.

– В таком случае я вам посоветую понаблюдать за велосипедами, особенно если вам нравится постоянно находиться в состоянии удивления, – предложил сержант. – Если человек позволяет делу превращения зайти так далеко, что он уже наполовину – или более чем на половину – велосипед, то особо часто он вам на глаза попадаться не будет, потому что он много времени проводит стоя у какой-нибудь стены, опершись о нее локтем, или стоя у бровки дороги, упираясь в нее, в эту самую бровку, ногой. Конечно, с женщинами и женскими велосипедами все несколько по-другому, но про это я расскажу вам как-нибудь в другой раз. А вот велосипед, заряженный мужчиной, представляет собою феномен большого обаяния и очарования. Он полон энергии и, знаете ли, весьма опасен.

В этот момент я увидел человека на велосипеде, быстро приближающегося к нам. Он весело катил по дороге, спускающейся с холма, расположенного впереди нас. Длинные фалды его сюртука крыльями развевались за ним. Человек пронесся мимо нас, а все время, пока он приближался и проносился мимо, я пристально вглядывался в него глазами шести орлов, пытаясь определить, кто кого везет и не смотрю ли я на человека, везущего велосипед на своих плечах. Но сколько я ни всматривался, ничего особо примечательного или необычного обнаружить не смог.

Сержант листал свою черную записную книжку.

– Это проехал О’Фиерса, – сказал он наконец после весьма продолжительного молчания. – Он на двадцать три процента.

– Вы имеете в виду, что он на двадцать три процента велосипед?

– Именно так.

– Означает ли это, что и велосипед этого О’Фиерсы тоже состоит на двадцать три процента из этого человека?

– Именно так и есть.

– А насколько процентов стал велосипедом Гилэни?

– На сорок восемь.

– Ну, в таком случае этот О’Фиерса овелосипедился в значительно меньшей степени, чем Гилэни

– Совершенно верно, и все от того, что в доме у них живут трое братьев, кстати весьма похожих друг на друга, и они так бедны, что не могут позволить себе купить по велосипеду на каждого. Поэтому они ездят по очереди на одном. Многие даже и не подозревают, насколько им повезло, что они беднее, чем другие. Но вот шесть лет назад один из братьев О’Фиерса выиграл в лотерее десять фунтов. Когда я узнал об этом, то понял, чем это может обернуться – нужно было срочно предпринимать какие-то шаги, а то иначе в семействе О’Фиерса появились бы два новых велосипеда и все они бы на них постоянно ездили, так как вы, надеюсь, понимаете, что в пределах одной, отдельно взятой недели я в состоянии украсть лишь ограниченное количество велосипедов, и мне совсем не хотелось заниматься сразу тремя велосипедами О’Фиерсов. К счастью, я в прекрасных отношениях с почтальоном... Да, что за почтальон! Хотя немного суетливый, страдал, знаете, кишками, они у него, как из резины. Что за человек! Как мягкие миски гречневой каши! Восхитительно! Все внутри переворачивает!..

Мне последние восклицания остались непонятны, а сержант впал в воспоминания о почтальоне, и это дало ему повод предаться сложной жестикуляции, – воспоминания его, очевидно, бесконечно забавляли, потому что он без устали размахивал в воздухе красными руками с растопыренными пальцами.

– Так что мы говорили насчет почтальона? – попытался я вырвать сержанта из его приватных воспоминаний.

– А, почтальон... тот на семьдесят пять процентов, – сказал сержант неожиданно спокойным голосом.

– На семьдесят пять процентов овелосипедился?

– Да, именно так.

– Подумать только!

– А что вы думали! Каждый день, без выходных, на велосипеде он проезжает не менее тридцати восьми миль, и так в течение сорока лет, в любую погоду, в дождь, в град, а то и снежками его забрасывают. Надежды на то, что он сбросит хотя бы до пятидесяти процентов, почти никакой.

– Так что вы предприняли? По поводу братьев О’Фиерса? Так вы почтальона как-то задобрили, я имею в виду...

– Конечно. А что еще оставалось делать? Задобрил двумя такими штучками, что надеваются на ступицу колеса, чтобы все было в чистоте.

– А как ведут себя велосипедные люди, или, так сказать, человеко-велосипеды?

– Велосипедные люди?

– Ну, я имею в виду тех, у которых, знаете, снизу колеса, а спереди руль...

– Поведение велосипеда с высоким содержанием человеческой природы, – стал пояснять сержант, – совершенно замечательно. Ведут они себя исключительно хитро – их не увидишь ездящими сами по себе, но они постоянно обнаруживаются в самых непредсказуемых местах. Вам разве не приходилось видеть велосипед, который уютно прислонился к шкафу в теплой кухне, когда за окном льет проливной дождь?

– Отчего же, приходилось.

– И при этом велосипед все норовит быть поближе к огню?

– Да, так оно и есть.

– И располагается так, чтобы хорошо слышать, о чем говорит семейство, собравшееся за столом?

– Да, да, все именно так.

– И уж, конечно, не в тысяче миль от того места, где хранят съестное?

– Вот этого я как-то не замечал... Этим замечанием вы же не хотите, надеюсь, сказать, что эти человеко-велосипеды потребляют человеческую пищу?

– Надо признать, что никто еще не заставал их за этим занятием, никто еще не видел их с куском бифштекса во рту, но я знаю наверняка, что еда исчезает.

– Неужели?

– Я не раз замечал хлебные крошки на передних колесах этих господ.

– Знаете, все, что вы говорите, – для меня просто потрясение, – пробормотал я.

– Никто не обращает на происходящее должного внимания, – сказал сержант. – Мик думает, что велосипед закатил, скажем, в кухню Пэт, а Пэт полагает, что Мик приложил к этому руку. Лишь очень немногие отдают себе отчет в том, что происходит в нашем округе. Есть еще много такого, о чем я и распространяться не стану... Вот была у нас такая история. Появилась у нас новая учительница с новеньким велосипедом. Прошло совсем немного времени, и что вы думаете? Гилэни укатил на ее женском велосипеде далеко, в совсем безлюдные места. Что вы на это скажете? Вам видна вся глубина морального падения, вся безнравственность и распущенность этого поступка?

– Видна.

– Но произошло нечто еще более непотребное. Каким-то образом велосипеду Гилэни удалось подобраться к тому месту, откуда должна была в большой спешке выбежать эта молоденькая учительница, вскочить на свой велосипед и быстро куда-то уехать по своим делам. Велосипед Гилэни прислонился на видном месте. Ее велосипеда, конечно, там уже не было, а на его месте удобненько устроился велосипед Гилэни и старался изо всех сил выглядеть так, вроде он совсем небольшого размера, подстать женскому, притворился очень удобным и привлекательным. Нужно мне вам объяснять, что за этим последовало и каковы последствия?

Нет, нет, ему не нужно ничего объяснять, быстро и скороговоркой проговорила Джоан. Я никогда не слыхала ничего более бесстыдного и вульгарного. Учительницу, конечно, нельзя ни в чем винить, она не подозревала, что происходит, и вряд ли все это доставило ей удовольствие.

– Нет, нет, не нужно ничего пояснять, – быстренько вслед за Джоан проговорил я, но уже вслух.

– Ну, вот, Гилэни целый день болтается неизвестно где с этим женским велосипедом, и наоборот, обратным образом, она ездит на велосипеде Гилэни. Совершенно ясно, что у молодой дамы очень высокий процент – тридцать, или я бы даже сказал, сорок, и это невзирая на то, что велосипед довольно новый. Да, знали бы вы, сколь много волос на моей голове поседели от всех моих беспокойств и усилий привести дела в нашем округе в должный порядок. Стоит только попустить – все, все пошло крахом. Тут же появятся велосипеды, которые захотят иметь право голосовать на выборах и быть избранными, они, можете не сомневаться, получат места в Совете Графства, и дороги, которые и так пребывают не в очень хорошем состоянии, окажутся совсем запущенными, потому что, видите ли, у велосипедов свои, в этом смысле свои особые интересы. Но все-таки, как бы то ни было, и с другой стороны, хороший велосипед – отличный спутник и товарищ, в нем есть свой шарм, свое обаяние.

– А как вы распознаете человека, у которого в венах течет много велосипедного?

– Если процент велосипедности у человека выше пятидесяти, то это сразу видно по его походке. Такой человек ходит быстро, уверенно, энергично, никогда нигде не присядет, а если останавливается, то тут же к чему-нибудь прислоняется, выставив локоть для опоры, а вернется домой – всю ночь простоит у стены на кухне и ни за что не ляжет в постель спать. Если по какой-либо причине ему приходится идти медленно или останавливаться там, где не к чему прислониться, он тут же падает, валится наземь, и его приходится поднимать и приводить в движение, и сделать это должен кто-то сторонний, потому что сам упавший подняться не может. Вот в какое состояние вогнал себя почтальон своей беспрестанной ездой на велосипеде, и не думаю, что ему удастся развелосипедиться.

– Чувствую, что никогда больше на велосипеде ездить не буду, – пробормотал я.

– Отчего же, если знать меру, то это полезно, это закаляет, развивает выносливость, укрепляет мышцы, делает их, можно сказать, железными. Да и к тому же ходить пешком слишком долго, слишком далеко и слишком быстро совсем небезопасно. Когда подошвы ног постоянно хлопают по дороге, то вещество дороги проникает в ноги, а потом и дальше, дальше – в шагающего по ней человека. Когда человек умирает, то говорят, что он уходит назад в землю, превращается в прах, но если слишком много ходить пешком, то этой земли и этого праха набирается в человеке очень много еще задолго до его смерти. Или можно сказать, что человек, много ходящий пешком, теряет частицы себя, которые проникают в дорогу, в землю. А что это значит? А это значит, что вроде как сам идешь навстречу смерти – ведь смерть что хочет? Хочет превратить тебя в прах, а ты сам себя в прах превращаешь. Поэтому трудно сказать, какой самый лучший способ перемещения из одного места в другое.

Вскоре после того, как сержант завершил свои разъяснения, я обнаружил, что иду на цыпочках, насколько это у меня получалось на одной деревянной ноге, – стараясь как можно легче ступать. После всех рассказов сержанта я решил, очевидно, что таким образом смогу продлить себе жизнь. Голова у меня была абсолютно набита всяческими страхами, дурными предчувствиями и смутными опасениями.

– Я никогда ничего подобного раньше не слышал и не знал, – стал извиняться я, – и даже не подозревал, что такие случаи могут случаться. Но скажите мне, это все возникло недавно или это заведено издревле?

На лицо сержанта набежала тень, он вздрогнул и плюнул прямо перед собой на дорогу, да так, что плевок пролетел метра три в воздухе.

– Ладно, так и быть, поведаю вам одну тайну, – сказал он тихо, доверительным тоном. – Мой прадед умер в возрасте восьмидесяти лет, и за год до смерти он уже полностью был конем.

– Конем? Как это? И внешне?

– Он был конем во всем, кроме наружной наружности, как известно, имеющей мало значения. Целыми днями он пасся в поле или ел солому в стойле. Обычно он двигался медленно и лениво, вел себя тихо, но время от времени вдруг пускался рысью и прыгал через изгороди с большим изяществом, как выездная лошадь. Вам когда-нибудь доводилось видеть человека о двух ногах, несущегося галопом или рысью?

– Нет, не доводилось.

– Насколько я понимаю из рассказов о моем прадедушке, он выглядел просто великолепно, будь то в аллюре, в иноходи, в галопе. Он говорил, что, будучи молодым, всегда выигрывал Приз Больших Соревнований по Конному Спорту и постоянно докучал всем в семье своими рассказами о выполненных им сложных прыжках, о размерах препятствий.

– И, надо полагать, ваш прадед оказался в таком конном состоянии вследствие того, что слишком много времени ездил на конях?

– Да, это была основная причина. Его старый конь Лэн был весьма строптив и всем доставлял массу неприятностей. Он мог, например, ночью войти в дом и устроить всякие безобразия, а днем он заигрывал с девушками и, вообще, совершал правонарушения, наказуемые законом, а в конце концов так он всех достал, что его решили пристрелить. Полиция была весьма сильно настроена против Лэна, в те времена полиция не входила во всякие там тонкости жизни. Полицейские заявили, что коня придется арестовать и предъявить ему обвинения, и коню нужно будет предстать перед судом, когда суд соберется для рассмотрения мелких правонарушений, так что лучше будет, если коня порешат. Вот мое семейство и решило пристрелить его, и его пристрелили, но если хотите знать, то я вам скажу, что на самом-то деле пристрелили моего прадеда, а на кладбище Клонкунла похоронен конь Лэн.

Тут сержант впал в задумчивость, перебирая в памяти своих предков, и пока мы шли последние полмили до казармы, у него было лицо человека, погруженного в воспоминания. Мы между собой с Джоан решили, что нас ожидают новые поразительные откровения, которые полицейский придерживает до нашего возвращения в казарму.

Сержант шел немного впереди и первым вошел в дверь; входя, он пробормотал со вздохом:

– А все вместе взятое от чего? Все от безобразий Совета Графства.